Знакомства в волгодонске мария окулова

- алфавитный список фирм

Поэтому о знакомстве Тимченко с Путиным, в первую очередь, можно судить на . глава «Аэрофлота» Валерий Окулов (муж старшей дочери Ельцина). .. К концу второго курса у Володи благодаря маме, Марии Спиридоновне, Адвокатское бюро «Хмарин и партнеры» зарегистрировано в Москве, но. ВАЛЬЕ ИНКЛАН Рамон Мария дель (), испанский писатель. ВАСИЛИЯ БЛАЖЕННОГО ХРАМ (Покровский собор что на рву) в Москве, на Красной о лице, вручающем или оставляющем ее при официальном знакомстве, ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия (наст. имя Юлия Николаевна Окулова) (р. 5 июня в Москве была опубликована тиражная таблица .. доклада министра образования региона Марии Епифановой Гульфия Акулова, Кстати, после знакомства с работой Самарского госпиталя уже.

Чтобы успокоить вкладчиков, им поначалу выплачивали огромный, совершенно нереальный процент взятый не из доходов, которым просто неоткуда взяться, а опять-таки из основного капитала. Но потом стало ясно, что таким образом можно в два счета разбазарить и то, что осталось… Попробуйте угадать, что придумали совладельцы компании… Правильно.

Начали выпускать новые акции — вторая эмиссия, третья… седьмая. Но публика, встревоженная просочившейся информацией, новые акции расхватывать не спешила… Тогда решили не заморачиваться больше с акциями, а устроить лотерею, выпустить облигации выигрышного займа.

На них, в отличие от акций, народ мог и клюнуть. Требовалось разрешение парламента и сената. Препятствие, надо сказать, преодолимое. По отзывам иных современных исследователей, барон де Рейнак, ведавший в компании выпуском акций и облигаций, роздал в коридорах власти не менее четырех миллионов полновесных франков. Брали все — от мелких клерков до премьер-министра Клемансо.

Пессимисты упорно твердят, что денежки хапнули все пятьсот десять. Но это уже не могло спасти никого и. А таких деньжищ не смогли бы принести и десять лотерей. Говоря по-русски, это был кирдык! Акции мгновенно упали до нуля, за них уже и гроша ломаного не давали, а если и давали, то — по морде. Сотни тысяч облапошенных вкладчиков подняли невообразимый гвалт, требуя скальпов, крови и тому подобных ужасных вещей.

Французская Фемида вяло трепыхнулась. Барон как-то очень кстати покончил с собой правда, обстоятельства были самые подозрительные, а вскрытия почему-то не производили. Герц, предвосхитив на сотню лет Бориса Березовского, сбежал в Лондон и там, казалось, заболел так серьезно, что этапировать хворого назад было бы негуманно.

Правительство в полном составе ушло в отставку. Политиче-ская карьера премьер-министра Клемансо обрушилась навсегда. Под суд пошли пешки, главным образом инженеры, совершенно не участвовавшие в выпуске акций и сборе денег: Правда, хлебать баланду им не пришлось: Лессепс всерьез сошел с ума от всех переживаний, а двое других вышли по амнистии.

Зато на скамью подсудимых усадили министра общественных работ Байо, который на прямые вопросы отчего-то не стал отпираться и твердить, что не было его там — с честными глазами бухнул: Получил пять лет и конфискацию взятки в доход государства.

Легко догадаться, что многих эта комедия не устраивала — ни помянутые сотни тысяч обокраденных вкладчиков, ни оппозицию, требовавшую копать дальше, сажать больше, выжигать каленым железом на три сажени вглубь.

Простите за цинизм, но, по моему глубокому убеждению, любая оппозиция состоит главным образом из завистников и обойденных конкурентов, а эта публика бывает злопамятной и мстительной, как бультерьер… Одним словом, нашлись политические силы, которые — ну, разумеется, движимые лишь заботой о благе народном! Выяснить, наконец, куда же исчезли сотни миллионов, кто их конкретно прикарманил, а заодно разобраться с ушедшими в отставку столь же нечистыми на руку депутатами парламента впрочем, кое-кто настаивал, что нужно привлечь всех депутатов!

Мало того — начинают откровенно переводить стрелки на евреев, и исключительно на евреев — пользуясь тем, что помянутый финансист Герц был как раз таковым. Гремит мощнейшая пропагандистская кампания против коварных евреев, присвоивших денежки честных французов при том, что среди сотен тех, кто набивал карманы, евреев — горстка, а большинство — чистокровные французы, хоть в крестоносцы записывай! Миллионы наших сограждан топтали друг друга в очередях у газетных киосков и, потрясая скомканными листами, спорили до хрипоты: С кем крутил амуры Дзержинский — с Коллонтай или с Троцким?

Золото партии зарыто на Лысой горе! А тем временем шустрые индивидуумы, о которых подробнее будет рассказано чуть позже, сколачивали фантастические состояния… За наш с вами счет, господа мои! Но вернемся из прекрасной Франции в наше богоспасаемое Отечество. Казна и до того была небогата золотом и серебром не было в тогдашней Московии месторождений ни того, ни другогоа затяжная война одновременно со Швецией и Польшей, как легко догадаться, только добавила уныния.

Популярно объясняя, в обращении тогда находились деньги одного вида — серебряные копейки. Рубля как такового попросту не существовало — он был всего лишь условной счетной единицей. Вообще-то тогдашняя копейка не имела ничего общего с мелочишкой последующих столетий. Серебряная копеечка, на наш сегодняшний взгляд крохотная и легонькая, была три-ста лет назад денежкой солидной, и купить за нее можно было много чего… Но казна оскудела, и серебра стало катастрофически не хватать.

Тогдашняя администрация в лице самого царя и его ближних бояр отыскала, как ей казалось, гениальное решение: Вот царь и повелел: Все еще обошлось бы, если бы медных денег выпустили ограниченное количество, примерно сообразное с имевшимся в обращении серебром.

Но те, кому была поручена финансовая реформа, запустили станки на полную мощность, нашлепав кошмарную уйму медяков. Курс меди по отношению к серебру падал и падал: Естественно, цены взлетели до небес. Но главное даже не в инфляции… Внимание! Моментально сколотилась теплая компания, которую стоит называть то ли Семьей с большой буквы, то ли попросту мафией.

В нее входили боярин Илья Милославский тесть царядумный дворянин Матюшкин муж тетки царябоярин Ртищев и крупнейший московский купец Шорин. Идея была простая, но гениальная: Хватало и купцов, причем не обязательно мелких. Дело в том, что власти с купечеством вели крайне нечестную игру: На заборах во множестве появились самые натуральные прокламации, где некие грамотеи с большим знанием дела описывали механизм аферы и называли главных виновников.

В Коломенском, как на грех, не оказалось в ту пору никакой военной силы, а потому государь Алексей Михайлович, оправдывая свое прозвище, держался скромно, ногами не топал и посохом не грозил, вежливо обещая пресечь все злоупотребления и покарать всех виновников. Но тут прискакали стрельцы вместе с дворянской конницей, и государь моментально перестал изображать Тишайшего… В самые короткие сроки было казнено семь тысяч человек и отправлено в ссылку не менее пятнадцати тысяч.

Большей частью это были не бунтовщики которых тогдашние источники насчитывали сотни двеа простые зеваки, отправившиеся поглазеть, чем кончится разговор царя с мятежниками, но кто в таких случаях разбирался, что в России, что в другой стране.

Однако этот бунт все же вынудил власти с царем во главе принимать срочные меры. Рубили руки-ноги, клеймили раскаленным железом, драли кнутами, ссылали в Сибирь, отбирали неправедно нажитое. Но персоны отделались легким испугом — что Ртищев, что Шорин, что прочие. А медные деньги казне пришлось скупать у населения — по крайне дешевой цене, правда. Они — не более чем удачливые мошенники, провернувшие одномоментную аферу пусть и с огромной прибылью.

Под олигархом я в этой книге понимаю индивидуума, который завладел большими материальными ценностями заводами, нефтяными месторождениями, другими торговыми и производственными предприятиямипричем непременно — в результате большей частью противозаконных махинаций.

Сергей Мавроди, таким образом, олигархом безусловно не является — в отличие от, скажем, Ходорковского. Часть своих несметных богатств он сколотил чисто феодальными методами: Благо служебное положение у него было на зависть многим: Влияние на государственные дела и все без исключения государственные учреждения огромное.

А потому Меншиков, случалось, захватывал в личную собственность целые города — Копорье, Ямбург, Батурин и проч. Впрочем, часто земли с крестьянами покупал честно, но, заметим, на денежки, нажитые всевозможными махинациями или примитивным казнокрадством, равно как и взятками.

Однако у князя Меншикова хватало и всевозможных промышленных предприятий. Три завода по производству парусины. Рыбные промыслы на Волге. Стекольные и хрустальные заводы. И, наконец, масса недвижимости в Москве, которая сдавалась внаем бани, торговые лавки, харчевни, мельницы, погреба и др.

Меншиков, таким образом, активнейшим образом участвовал не только во внутренней торговле, но и во внешней, установив постоянные тесные связи с купцами, судовладельцами и банкирами не только Англии, Голландии, германских государств, но и со всеми мало-мальски заметными в мировой торговле странами Европы.

Казалось бы, обычное предпринимательство на широкую ногу? В том-то и дело, что честной игрой тут и не пахло. Естественно, никто другой и носа сунуть не мог в те места, а это, согласитесь, мало напоминает честную конкуренцию. Продавали, как без труда догадается читатель, гораздо дороже. Местное население вынуждено было, скрепя сердце, отдавать свой товар за гроши — поскольку выбора не. Ворвань, между прочим, для того времени была товаром крайне необходимым — при выделке кож и мыла, конопачении кораблей и лодок, смазке механизмов.

Пошлин, которые обязаны были платить купцы и предприниматели, наш герой большей частью, разумеется, не платил.

Фотоконкурс: Любви много не бывает!

Нанимал на свои рыбные промыслы беглых крестьян, на свои мельницы посылал в качестве бесплатной рабочей силы солдат местных гарнизонов поскольку занимал немалые военные постыопять-таки, пользуясь своим положением, перехватывал самые выгодные подряды на поставки в казну.

Наконец, безбожно завышал цены на свою продукцию те же кирпич и доски. Какая уж тут честная конкуренция и открытый для всех рынок… О предпринимательстве Меншикова известно мало — не оттого, что нет документов, а исключительно потому, что историки, как я уже говорил, в массе своей пренебрегают скучной экономикой, зацикливаясь на сражениях, придворных интригах и прочих красивостях.

По компетентному мнению знающих людей, документов — масса, но никто ими особо не интересуется… Меншиков, кстати, был первым россиянином, кто догадался вывозить прибыль за границу, то есть прятать ее не в кубышке под раскидистым дубом, а в европейских банках. Разумеется, он был не один такой умный.

Многие сановники того времени занимались чем-то похожим, но у Меншикова было громадное преимущество перед всеми — административный ресурс. Вот только ворованное не пошло впрок. Когда Меншикова отправили в ссылку, где он вскоре и умер, его детей ненавязчиво, но решительно убедили перевести все заграничные вклады обратно в Россию, прямиком в казну… Еще лет сорок после смерти Петра наши доморощенные олигархи процветали с помощью той же системы: Правда, на протяжении всего восемнадцатого столетия и доброй половины девятнадцатого процветала еще одна разновидность отечественных олигархов — промышленники и горнозаводчики, в первую очередь уральские.

Тот же классический набор: Сюжетов для приключенческих романов здесь множество: Убийство императора Павла I несло стопроцентную экономическую подоплеку, о чем вспоминают редко.

О чем с большим знанием дела писал будущий декабрист Фонвизин: Эта торговля открывала единственные пути, которыми в Россию притекало все для нее необходимое. Обогащало только их, а не реальную экономику страны.

Император Павел, немало сделавший для защиты крестьян и солдат от дворянского произвола, повел политику на сближение с Наполеоном и присоединился к торговой блокаде Англии.

Для геостратегических интересов страны это было только выгодно. Девяносто девять процентов населения, если не больше, ничего от этого не теряли. Но вот кучка сырьевых экспортеров… Они-то и составили заговор, закончившийся убийством Павла. И, как впоследствии наши олигархи, нахально отождествляют свои жизненные интересы и свое экономическое благосостояние со страной, государством… Что до финансовых пирамид, то их в нашем Отечестве на протяжении восемнадцатого столетия не отмечено.

Эту европейскую придумку в России как-то не использовали. Что ни говори, а в самодержавии есть и положительные стороны… Равным образом и в царствование Николая I, человека умного и деятельного, совершенно напрасно ославленного тираном и душителем прогресса, крупные финансовые аферы опять-таки не случались казнокрадство не в счет, это чуточку другое.

Жил-был в провинциальном городке Скопине, неподалеку от Рязани, купеческий племянник Иван Гаврилович Рыков. Оставшееся от дяди состояние двести тысяч рублей наш молодец быстро промотал — и задумался, как жить. Тут, как нельзя более кстати, в тихом Скопине власти учредили банк — и его директором назначили нашего героя, посчитав, что он перенял от дяди умение вести финансовые дела.

Умение Иван Гаврилович и вправду перенял — какое-то время банк работал с нешуточной и совершенно честной прибылью. Для начала опубликовал в местных и столичных газетах массу статей, на все лады расхваливших скопинский банк — разумеется, не своим именем подписанных. Усердие редакторов объяснялось просто: Рыков на волне рекламы начинает шлепать облигации — как в других рассмотренных нами случаях, в несметном количестве, превышающем денежное обеспечение.

Облигации идут нарасхват, те, кто успел первыми, получают высокий процент — за счет тех, кто принес денежки позже. Классиче-ская картина, которую потом повторит Мавроди. Рыков берет на второе, негласное жалованье всех мало-мальски заметных чиновников — от судей до телеграфистов. И печатает облигации вволю, и текут денежки… Нашелся один здравомыслящий человек — купец Дьяконов.

Но письмо, а за ним и второе, попадают в руки Рыкова вот они, преду-смотрительно взятые на содержание телеграфисты и почтмейстер! Вслед за тем по неблагоприятному стечению обстоятельств темной ночью сгорает дотла винокуренный завод, принадлежащий… правильно, Дьяконову.

Купец разорен, не в силах вернуть долг тому же Рыкову — и попадает в долговую тюрьму. И Рыков задумывает новую аферу. Главой оного назначает самого себя, выпускает акций на два миллиона рублей, едет в столицу и буквально через пару дней получает официальное разрешение от министра финансов Рейтерна на торговлю означенными акциями.

Как он ухитрился этого добиться, истории осталось неизвестным — хотя циники на этот счет имеют свое мнение… Снова на страницах московских и санкт-петербургских газет разворачивается обширнейшая кампания.

По заверениями свободной прессы, акции новой кампании имеют самую высокую в России котировку, а потому их просто обязан купить всякий здравомыслящий человек. Под давлением столь веских аргументов публика еще охотнее принялась раскупать акции, а Иван свет Гаврилович, идя навстречу желаниям населения, их печатал, печатал и печатал… Финал, как и следовало ожидать, был печален — через несколько лет пирамида все же рухнула, как с ними со всеми обычно и случается.

Два года ему удавалось как-то уворачиваться, но в конце концов его все же усадили на жесткую скамейку с двумя солдатами по бокам — и приговорили к ссылке в Сибирь. Во всяком случае, в деловом мире он более не всплывал. Вообще вторая половина девятнадцатого столетия в нашем Отечестве отмечена расцветом так называемого грюндерства. Первой с этим явлением столкнулась объединенная Германия: А там и до России дошло.

Правда, в Германии это самое грюндерство все же сопровождалось и бурным промышленным ростом, но в России ограничилось главным образом аферами и махинациями… Национальная специфика, надо полагать.

Афер и махинаций в то время на Руси было несчитано, но подробное их рассмотрение — не тема данной книги.

О ее реальных причинах. Именно так обстоит и в нашем случае. Русско-японская война вспыхнула из-за махинаций кучки аферистов — частью весьма высокопоставленных и пользовавшихся покровительством государя императора Николая II… Жил в Санкт-Петербурге ротмистр с символичной фамилией Безобразов. Ротмистр — чин невеликий, равен всего-навсего армейскому капитану, но этот ротмистр был не простой.

Служил он не в захолустных драгунах, а в гвардейской кавалерии элитная частькроме того, был из не особенно богатой, но приближенной к царскому семейству фамилии и даже занимал при дворе махонький, но все же штатный пост.

И был знаком с Николаем, к которому вскоре, как тогда это именовалось, попал в милость. По воспоминаниям современников, веселый был малый, общительный, говорливый, обаятельный… Именно он в конце концов пробил у императора идею организации на реке Ялу служившей естественной границей меж китайской провинцией Маньчжурия и Кореей лесных разработок и устройства там деревообрабатывающих фабрик. По заверениям Безобразова, эта затея должна была принести просто-таки фантастические прибыли. Получив высочайшее одобрение, Безобразов быстро сколотил команду единомышленников, вложивших в предприятие немалые капиталы.

Люди были известные и видные: В конце концов, внес свой пай и сам император. Стали рубить лес, строить фабрики и производить на них всевозможные столярные изделия… Не особо разбираясь, где территория Маньчжурии, а где — Кореи. Вот тут японцы забеспокоились всерьез.

К тому времени была достигнута неписаная, но серьезная договоренность: Деятельность Безобразова встретила в Токио самое негативное отношение. Там решили, что русские, нарушая достигнутые соглашения, распространяют свою деятельность в японской сфере влияния. И у японцев, увы, были все основания так думать… По просьбе Безобразова Алексеев выдвинул к самой границе кавалеристов регулярных частей — охраны ради.

Трудами Безобразова в район конфликта стали перебрасываться подразделения регулярной пехоты. Японцы усилили свои гарнизоны в тех местах. Конфликт раскручивался… Что до чисто коммерческой стороны дела, то ожидавшихся фантастических прибылей не получилось. Вообще прибылями как-то и не пахло. Тогда Безобразов пошел по пути, который придумали задолго до него: Запросил ни много ни мало — шесть миллионов рублей.

На его несчастье, новым министром финансов был назначен глава Государственного банка Э. Плеске — финансист толковый. По происхождению он был прибалтийским немцем, любил порядок, строгую отчетность и точное следование параграфам.

А потому искренне недоумевал: И всячески тормозил финансирование мутного предприятия за казенный счет. К тому времени оказалось, что продукцию безобразовских заводиков никто, собственно говоря, не желает покупать. На складах компании скопилось нереализованных поделок на кругленькую сумму в семьсот тысяч рублей. Однако вызванный деятельностью компании межгосударственный конфликт зашел уже слишком далеко, его усиленно раздували с двух сторон, и остановиться никто уже не.

А виновниками ее были Безобразов с компанией высокопоставленных махинаторов, в погоне за халявной копеечкой втравивших страну в нешуточные бедствия. А далее я намерен решительно отбросить шутливый тон. Как писал тот же Роберт Рождественский, посмеялись, а теперь давай похмуримся… Речь пойдет о нашем времени, о нашем недавнем прошлом.

Тут уже не до шуток… Глава третья Великий грабеж 1. Эй, кто там, у руля? Еще до того, как распался Советский Союз, и Россия стала независимой, во весь голос заговорили о том, что пора незамедлительно и решительно реформировать оставшуюся в наследство от СССР экономику.

Намерение вроде бы самое похвальное: Ни малейшей гибкости, ни даже поверхостного изучения рынка, вместо этого — планы, жестко утвержденные на несколько лет вперед, премии, получаемые не за удачную продажу произведенного, а за количество… ну, и всякие прочие уродства. Безусловно, от старых порядков следовало отказаться. И нет ничего страшного в том, что новую экономику откровенно хотели сделать частной, капиталистической.

Какой-то части идеалистов это было, разумеется, неприятно, но к катастрофе подобная реорганизация отнюдь не вела. Собственно, все эти законы сводятся к одной-единственной, короткой фразе: Очень неплох в этом плане, кстати, израильский опыт.

Дело оказалось в следующем: Какая-то добрая душа стукнула в налоговую. Пришла суровая дамочка, не слушая никаких объяснений, тщательно измерила сантиметром квартиру и вычислила свободную площадь. Потом рассчитала, сколько на ней уместилось бы холодильников штук тридцать, кажется — и выписала квитанцию о немедленной уплате налога в таком размере, как если бы виновник продал именно тридцать холодильников. И объяснила безрадостные перспективы, ожидающие того, кто вздумает не заплатить.

Судя по неподдельному бешенству, с каким мой собеседник вспоминал эту историю, анекдотом тут и не пахнет… Короче говоря, наиболее правильным в такой ситуации, то бишь в период коренной ломки старого уклада и постройки новой экономики, было бы, плюнув на исконную российскую самобытность, попросту переписать один к одному кое-какие американские законы и ратифицировать их на высшем уровне, а нарушителей прессовать жесточайшим образом на американский или германский манер.

По уму, надо было бы делать именно. А ведь тот, кто публично объявляет себя экономистом, не только должен, он просто обязан знать зарубежный опыт! Благо не было недостатка и в серьезных западных консультантах, готовых помочь строить не дикий рынок, а цивилизованный капитализм.

Видный американский экономист русского происхождения Василий Леонтьев, лауреат, между прочим, Нобелевской премии, открыто говорил, что готов помочь совершенно бесплатно, если его попросят власти новой, демократической России.

Зато по стране с большим успехом гастролировал некий эмигрант, ныне иностранный профессор — и совершенно серьезно совершенно серьезно! И нет чтобы отвести заезжего профессора к психиатру — напротив, его бред старательно тиражировали. И ведь это далеко не единственный пример!

Book: Соколы

Ну а параллельно, как уже упоминалось, страну кормили дутыми сенсациями из жизни прежних партийных вождей, разносили в пух и прах сначала Сталина, потом Ленина, и подавляющее большинство наших сограждан, вместо того, чтобы подумать о зарубежных примерах решения экономических проблем, день да ночь пересказывали друг другу на кухнях содержание разоблачительных статей и телепередач… Объяснение столь странным провалам в памяти сегодня может быть только одно: Коли уж советская экономика должна стать частной, то свою долю обязан получить каждый: И вот тут-то мы вплотную упираемся в Главную Загадку Перестройки.

Кто они, эти люди, подготовившие и осуществившие Великий Хапок? А вот таких пертурбаций нет! Да потому что всей этой публике воли не дают. А у нас — дали… Это ж какую силищу, какую властищу надо иметь, чтобы из всех возможных законов выбрать те, что работают исключительно на Великий Хапок! Так обработать население, чтобы оно не то что не протестовало, не то что не безмолвствовало, а чуть ли не в ладошки чтобы хлопало: Ах, надежда вы наша и опора!

Чтобы все это обустроить, надо не у бочек с сухарями подъедаться и не на мачте впередсмотрящим торчать: Еще раз, большими буквами: А теперь вернемся назад, в год й. Для тех, кто не читал, повторю: Сталин пытался отстранить партию от управления страной, но потерпел поражение. И, избавившись от вождя, аппарат начал управлять державой. Правда, оказалось, что дело это далеко не такое простое, как виделось со стороны.

Пока штурвал держал Сталин, все казалось легко. А когда у рулевого колеса встал полномочный представитель оного аппарата, кренделя начались один другого круче. Развалили сельское хозяйство, едва не начали ядерную войну, угробили целинные земли — ну да страна у нас богатая, хлебушек можно и в Канаде за нефть купить, а что до войны — так ведь не началась же! Когда лысого придурка поперли в отставку, у руля, к счастью, стали люди все же поумнее.

Но не настолько, чтобы выправить все навороченное за десять лет предыдущего правления. Да не очень-то и хотелось. Ибо не было у дорвавшегося до власти аппарата настоящего мотива. Аппарат дорвался до вожделенного — аж до самой конституцией закрепленного права руководить и направлять, при этом ни за что не отвечая и имея все номенклатурные блага и привилегии. Особо пупок надрывать на работе нужды не было — еще в сталинское время страна получила такой толчок, что катилась вперед вроде бы и сама по.

А то, что она при этом интенсивно разлагалась прямо на глазах — так оно еще и. Поскольку при гниении тепло выделяется. А к вони — к вони и притерпеться. И сказал Аппарат, что это хорошо, тепло и мухи не кусают… А потом, к середине х, в одной точке пересеклись несколько процессов. Во-первых, движение по инерции закончилось, и телега встала. Поскольку ни на какую самостоятельную деятельность партаппарат не способен в принципе. Во-вторых, народу такая житуха осточертела до волчьего воя. Все равно каких, лишь бы выбраться, наконец, из этой окончательно сгнившей, смердящей кучи.

Капитализм так капитализм, хрен с ним, лишь бы что-то новое. Ибо единственное, что партаппарат умел в совершенстве, так это… Даже не мозги пудрить, а поддерживать в народе одну-единственную святую уверенность идиота — что все, конечно, не в кайф, но правительство наше, власть наша о нем, о народе, уж как-нибудь позаботится. А в-третьих… Власть наша — она ведь тоже хотела перемен. Брежневское время называли геронтократией. Однако была у этих стариков одна совсем неплохая черта: Да, были у них спецраспределители, спецпайки и прочее.

Да, было у Брежнева шесть автомобилей. Но ведь не шесть же автомобильных заводов, правда? Как говорится в рекламе, почувствуйте разницу! Но у стариков подрастали дети. И биологические, которых они всеми силами старались пристроить на местечки потеплее. И духовные, выбившиеся из низов. И этим жадным воронятам уже было мало пайков, дач и загранкомандировок. Тем более, в командировках этих они увидели много такого, чего на родине при существующих порядках были лишены навсегда.

Нет, не магазины, ломящиеся от колбасы и прочих деликатесов. И не особняки в Лондоне, и не виллы на Канарах. Каждый смотрит со своей колокольни. А кто-то — заводы, газеты, пароходы. И все это — в частных руках. А оглядываясь, эти последние видели громадную неподеленную страну.

Друзья Путина: новая бизнес-элита России

Где все это — заводы, газеты и пароходы, нефтяные комплексы и железные дороги — валялось на земле просто. О чем не задумывались отцы, о том стали размышлять сыновья. До внуков мы еще не добрались, погодите немножко… Планировать Великий Хапок мог кто угодно.

Но осуществить — только одна сила. Те, кто сидел в Кремле. И не зря начало перестройки приходится на смену власти именно по возрастному принципу. Брежнев, Черненко об Андропове особый разговор — были стариками. Не имеющее даже тех жалких остатков совести, что местами наблюдалось у прежнего. Оно-то, молодое, и срежиссировало Великий Хапок. И, надо сказать, не без умения. Приемы были грубыми, но эффективными. Давайте вспомним, с чего все начиналось. Сейчас время Горбачева привычно связывают с антиалкогольной кампанией.

Мол, это был клинический идиотизм, который окончательно подорвал экономику. В определенном ракурсе это был гениальный ход. И прихожан церквей —. И к избирательным урнам идут тоже, большей частью, женщины. В году еще и слова такого — электорат — в обращении не. А Горбачев уже набирал голоса избирателей — для стартового толчка.

Но с незабвенным Михайлой Сергеичем связан еще один процесс, о котором сейчас, после бомбардировок Югославии и прочих подвигов нашего тогдашнего примера для подражания, стараются забыть.

Он ввел мораторий на ядерные испытания. Дав тем самым надежду, что обойдется без ядерной войны. И это была такая гиря на весы популярности, что десять антиалкогольных кампаний не перевесят. Да, но… Кто-то же раскручивал атомную истерию. А кто-то давал на это добро. А кто-то распинался в путевых очерках о преимуществах капитализма. Это и есть одна команда! Вторая важнейшая постройка Альберти во Флоренции также была связана с заказом Ручеллаи.

Работа над фасадом церкви, начавшаяся в XIV веке, не была завершена. Альберти должен был продолжить начатое готическими мастерами. Это затруднило его задачу, ибо, не разрушая сделанного, он вынужден был включить в свой проект элементы старой декорации — узкие боковые двери со стрельчатыми тимпанами, стрельчатые арки наружных ниш, разбивку нижней части фасада тонкими лизенами с аркатурой в проторенессансном стиле, большое круглое окно в верхней части.

Его фасад, строительство которого велось между и годами мастером Джованни ди Бертино, явился своеобразной классической перефразировкой образцов проторенессансного стиля.

По заказу своего покровителя Альберти исполнил и другую работу. В церкви Сан-Панкрацио, примыкавшей к задней стороне Палаццо Ручеллаи, в году по проекту мастера была выстроена фамильная капелла. Декорированная пилястрами и геометрической инкрустацией с разнообразными по рисунку розетками, она стилистически близка к предыдущей постройке.

Несмотря на то что постройки, созданные во Флоренции по проектам Альберти, по своему стилю тесно примыкали к традициям флорентийской архитектуры, они оказали лишь косвенное влияние на ее развитие во второй половине XV века.

По-иному пути развивалось творчество Альберти в Северной Италии. И хотя его постройки там создавались одновременно с флорентийскими, они характеризуют более значительный, более зрелый и более классический этап в его творчестве.

Первая такая попытка была связана с перестройкой церкви Сан-Франческо в Римини. Тирану Римини, знаменитому Сиджизмондо Малатеста пришла в голову мысль сделать эту старинную церковь фамильным храмом-мавзолеем.

К концу х годов внутри церкви были закончены мемориальные капеллы Сиджизмондо и его жены Изотты. По-видимому, тогда же к работам был привлечен Альберти. Около года по его проекту была выполнена деревянная модель, и в дальнейшем он очень внимательно следил из Рима за ходом строительства, которое вел местный мастер — миниатюрист и медальер Маттео де Пасти.

Судя по медали Маттео де Пасти, датированной юбилейным годом, на которой был изображен новый храм, проект Альберти предполагал радикальную перестройку церкви. В первую очередь намечалось с трех сторон сделать новые фасады, а затем возвести новый свод и хор, перекрытый большим куполом. Альберти получил в свое распоряжение весьма ординарную провинциальную церковь — приземистую, со стрельчатыми окнами и широкими стрельчатыми арками капелл, с простой стропильной кровлей над главным нефом.

Он задумал превратить ее в величественный мемориальный храм, способный соперничать с древними святилищами. Монументальный фасад в форме двухъярусной триумфальной арки имел очень мало общего с привычным обликом итальянских церквей. Просторная купольная ротонда, открывавшаяся посетителю в глубине сводчатого зала, пробуждала воспоминания о постройках древнего Рима. К сожалению, замысел Альберти был осуществлен только отчасти.

Главный фасад храма так и остался незавершенным, а то, что в нем было сделано, не совсем точно соответствовало первоначальному проекту.

Маркиз Мантуанский, Лодовико Гонзага, покровительствовал гуманистам и художникам. Когда в году Альберти появился в Мантуе в свите папы Пия II, он встретил у Гонзага очень теплый прием и сохранил дружеские отношения с ним до конца своей жизни. Тогда же Гонзага поручил Альберти составить проект церкви Сан-Себастьяно.

Оставшись в Мантуе после отъезда папы, Альберти в году закончил модель новой церкви, строительство которой было поручено флорентийскому архитектору Луке Фанчелли, находившемуся при мантуанском дворе. По меньшей мере еще дважды, в и годах, Альберти приезжал в Мантую, чтобы следить за ходом работ, вел переписку по этому поводу с маркизом и Фанчелли. Новая церковь Альберти была центрической постройкой. Крестообразная в плане, она должна была перекрываться большим куполом.

Три короткие выступающие трибуны заканчивались полукруглыми апсидами. А со стороны четвертой к церкви примыкал широкий двухэтажный нартекс-вестибюль, образуя фасад, обращенный на улицу. Там, где нартекс своей задней стеной соединялся с более узкой входной трибуной, по обе стороны от нее, заполняя свободное пространство, должны были возвышаться две башни-колокольни.

Здание высоко поднято над уровнем земли. Оно возведено на цокольном этаже, который представлял собой обширную крипту под всем храмом с отдельным входом в. Фасад Сан-Себастьяно был задуман Альберти как точное подобие главного портика древнеримского храма-периптера. К пяти входам в вестибюль вела высокая лестница, ступени которой простирались на всю ширину фасада, полностью скрывая проходы в крипту.

Его идея украшения стены пилястрами большого ордера примиряет доктрину классической архитектуры, за которую он так ратовал в своем трактате, с практическими потребностями зодчества его времени. Такого конструктивного и декоративного решения внутреннего пространства церкви еще не знала архитектура итальянского Возрождения.

В этом отношении истинным наследником и продолжателем Альберти стал Браманте. Более того, постройка Альберти явилась образцом для всего последующего церковного зодчества позднего Возрождения и барокко. Но особенно важным для архитектуры Высокого Возрождения и барокко оказалось нововведение Альберти — применение большого ордера в декорации фасада и интерьера. В году Альберти оставил службу в курии, но продолжал жить в Риме.

К числу последних его работ относится трактат года, посвященный принципам составления кодов, и сочинение года на моральные темы. Умер Леон Баттиста Альберти 25 апреля года в Риме. Последний проект Альберти осуществился в Мантуе, после его смерти, в — годах. Это Капелла дель Инкороната мантуанского собора. Архитектоническая ясность пространственной структуры, прекрасные пропорции арок, легко несущих купол и своды, прямоугольные порталы дверей — все выдает классицизирующий стиль позднего Альберти.

Альберти стоял в центре культурной жизни Италии. И в то же время он не чуждался брадобрея Буркьелло, с которым обменивался сонетами, охотно засиживался до позднего вечера в мастерских кузнецов, архитекторов, судостроителей, сапожников, чтобы выведать у них тайны их искусства.

Альберти намного превосходил своих современников и талантом, и любознательностью, и многосторонностью, и особой живостью ума.

В нем счастливо сочетались тонкое эстетическое чувство и способность разумно и логично мыслить, опираясь при этом на опыт, почерпнутый от общения с людьми, природой, искусством, наукой, классической литературой.

Болезненный от рождения, он сумел сделать себя здоровым и сильным. Из-за жизненных неудач склонный к пессимизму и одиночеству, он постепенно пришел к приятию жизни во всех ее проявлениях. Аристотель, сын Фьораванти ди Ридолфо, родился около года. Строительное мастерство было в ней наследственным. Дед Аристотеля, которому помогали оба его сына, выстроил к году новую часть древнего дворца Аккурсио. Фьораванти-отец вел или постройку, или перестройку после пожара главного общественного здания города — палаццо Коммунале.

Если учесть, что профессиональное обучение в те времена было неотделимо от общего образования и начиналось с семи-восьми лет, логично предположить, что на руководимой отцом стройке Аристотель должен был годам к пятнадцати приобрести уже весьма серьезные инженерные и художественные познания.

К сожалению, сведений о жизни Фьораванти до конца х сохранилось. После смерти отца в году Аристотель работал вместе с дядей Бартоломео Фьораванти на ряде строек коммуны и частных заказчиков. В году молодой мастер отправился в Рим и прожил там почти два года, занимаясь в первую очередь перевозкой и установкой монолитных колонн древнего храма Минервы и, по-видимому, передвижением четырех монолитных колонн для нового парадного двора перед базиликой Святого Петра.

Когда в году был отлит новый городской колокол Болоньи, коммуна поручила именно Фьораванти руководить подъемом колокола на башню. В году он стал знаменитым. С помощью механизмов собственного изобретения Фьораванти передвинул колокольню церкви Санта-Мария Маджорне без единого повреждения, со всеми колоколами.

Колокольня была передвинута на расстояние около тринадцати метров. И неудивительно, ведь передвижка зданий по сей день считается непростой технической задачей и всегда привлекает к себе внимание, тем большим было восхищение современников, отразившееся в десятках записей. Фьораванти справился с задачей, не имея в своем распоряжении винтовых домкратов, будучи вынужден заключить сооружение высота около 25 метров при основании 5x5 метров в жесткую деревянную клетку-пирамиду, чтобы избежать опрокидывания и разложить необходимые тяговые усилия на множество синхронно работающих воротов.

Для середины XV века дело было неслыханным. За эту работу помимо договорной платы Фьораванти получил от кардинала Виссариона очень крупную по тем временам награду в 50 золотых флоринов. Инженер отправился в соседний город Ченто и там, не вынув из постройки ни одного кирпича, выправил колокольню Сан-Бласио, отклонившуюся от вертикали на 1, 67 метра.

Получив приглашение из Венеции, Фьораванти немедленно отправился в путь. Здесь он столь же эффективно, как и в Ченто, выправил колокольню церкви Сан-Анджело, но произошло несчастье. Через двое суток колокольня неожиданно обрушилась, придавив несколько человек. Вряд ли можно заподозрить инженера в технической ошибке, скорее всего, берясь за работу, он не учел коварство слабых грунтов Венеции. Власти начали расследование, и Фьораванти, опасаясь местного правосудия и в еще большей степени ревности местных мастеров, которым была бы поручена роль экспертов, тайно покинул город.

Катастрофы, по-видимому, были настолько обычным явлением, что венецианская драма никоим образом не повредила репутации болонца. Она, однако, заставила его в дальнейшем проявлять величайшую осмотрительность при оценке качества грунта. Ведя в году переговоры с Козимо Медичи о передвижке колокольни во Флоренции, Фьораванти попросил предварительно ознакомить его с состоянием фундаментов и особенностями грунтов, уже не рискуя, как прежде, давать согласие авансом, несмотря на обещанный очень высокий гонорар.

В году Аристотель был избран старшиной ложи каменщиков Болоньи и производил укрепление стен дворца, какого — неизвестно, но скорее всего это палаццо дель Подеста, над проектом реконструкции которого ему предстояло много работать в дальнейшем. В следующем году он был занят починкой стены городской цитадели, очисткой и ремонтом крепостного рва и еще множеством нужных городу дел. В сентябре года Фьораванти со всем семейством отправился в Милан.

Он к этому времени уже овдовел и был женат вторично. Знатный миланец Людовизи, бывший свидетелем работы Фьораванти в Болонье и Ченто, уже дважды писал герцогу, настоятельно рекомендуя ему пригласить болонца на службу. Благодаря этим сохранившимся письмам можно хоть что-то узнать о Фьораванти-человеке: С несколькими перерывами Аристотель Фьораванти прожил в Милане целых шесть лет, там он познакомился с Антонио Аверлино Филаретебывшим в эти годы главным архитектором герцога Сфорца.

С Филарете его связывало не только сотрудничество, но и личная дружба. Его первая работа в Ломбардии — ремонт арок древнего моста через реку Тичино в Павии.

В отличие от работ по контракту с коммуной, как правило, сопровождавшихся чрезвычайно дотошно составленными договорами, отношения между владетельными синьорами отличались почти домашней простотой. Свидетельство трудов Фьораванти исчезло — башня, выпрямленная им в Мантуе, была разобрана в конце XVI века.

Все в том же году Фьораванти переехал в Парму, где в это время строился канал. Доподлинно известно, что в конце ноября, то есть по завершении строительного сезона, Фьораванти покинул Парму, получив от коммуны лир за исправление пяти шлюзов.

В году Фьораванти работал на постройке канала в Кремоне и выпрямлял участок городской стены в Парме. В следующие два года он был занят обновлением замков в Аббьятеграссо, Бойеда, Сартирано и других местах. Аристотель Фьораванти вел кочевую жизнь тогдашнего военного инженера.

Объем работ и их разбросанность в пространстве таковы, что трудно оспорить мнение Бельтрами, высказанное сто лет назад: В году Фьораванти оставил службу в Милане. Вероятной причиной разрыва были интриги местных мастеров.

Фьораванти искал другого владетельного нанимателя. Однако от Эсте из Феррары, куда была послана сделанная из меди модель фонтана с гербом герцога, не последовало ожидаемого приглашения. Пришлось возвращаться в Болонью, куда на короткое только время инженер заезжал по просьбе городского Совета в и годах. Здесь не было крупных работ, и Аристотель приступил к завершению построек, не оконченных покойным дядей Бартоломео. Мастеру уже было пятьдесят лет, когда пришло приглашение из Венгрии.

Поскольку мы, ведя постоянно войны с неверными, испытываем очень большую нужду в таком человеке, мы вас очень просим, чтобы вы отпустили к нам ненадолго этого человека. Коммуна не слишком была расположена вновь отпустить Фьораванти в длительную отлучку, и он отбыл в Венгрию только после завершения каких-то мелких работ, в январе года.

Город очень дорожил своим архитектором и инженером, коль скоро выплачивал ему жалованье за весь период отсутствия. Именно благодаря этому точно известно, что вместе с дорогой Фьораванти потратил на работу в Венгрии ровно полгода. Разумеется, строить в Венгрии болонец не мог — для этого не было времени, и к тому же он был здесь в зимние и весенние месяцы.

По-видимому, то был первый документированный случай обособленного от строительной практики генерального проектирования сооружений — разработку проектов в деталях и процесс возведения осуществляли уже.

Фьораванти официально был назначен городским инженером Болоньи в декабре года, сразу же по возвращении из Милана, и оставался в этой должности до смерти. Он выполнял разнообразную работу, обеспечивавшую ему и его семье безбедное существование, но не получал никакого творческого удовлетворения, не говоря уже о славе. В году Аристотелю Фьораванти исполнилось 55 лет — весьма почтенный возраст. Творческая жизнь шла медленно, но верно клонилась к закату.

Правда, мастер построил изящный по конструктивному решению акведук в Ченто, но и это не принесло удовлетворения. По-видимому, в году Аристотель разрабатывал проект и модель реконструкции палаццо дель Подеста. Если принять гипотезу об авторстве Аристотеля, то при перестройке палаццо дель Подеста он решал глубоко несвойственную для себя задачу внешнего декорирования старой постройки сообразно новой моде.

В том же году Фьораванти отправился в Рим. Там он вскоре был обвинен в связи с делом о фальшивых монетах. В те времена такое обвинение неоднократно служило эффективным средством устранения. Любопытно, что болонские власти, с одной стороны, немедленно признали тяжесть обвинений против своего коммунального архитектора и специальным декретом заочно, без разбирательства, отстранили его от должности, а с другой — добились его скорейшего возвращения.

Похоже, что интересы римских недоброжелателей Фьораванти и его городского начальства совпали: Во всяком случае, с Фьораванти весьма скоро сняли обвинения, и Болонья восстановила его в должности — в противном случае городской Совет не стал бы годы спустя добиваться от московского государя возвращения своего инженера. Жизнь архитектора резко переменилась после встречи Фьораванти с послом великого князя Московского Семеном Толбузиным. Он согласился на отъезд в Москву, куда его пригласили для строительства Успенского собора.

В пасхальное воскресенье года шестидесятилетний болонский инженер увидел город с Поклонной горы. Проблема надежного основания была для Фьораванти весьма болезненной после несчастья с венецианской колокольней — естественно, что первое и единственное свое самостоятельно возведенное здание мастер хотел поставить на века. Впрочем, повлияло и другое обстоятельство — земля под собором была рыта-перерыта.

Одновременно зодчий устроил кирпичный завод за Андрониковым монастырем, на месте позднейшего Калитниковского кладбища. Византийская традиция склоняла к тому, чтобы соединить Успенский собор и дворец. Местная традиция, закрепившаяся в эпоху слабости княжеской власти, требовала прямо противоположного.

Возможно, что удачное размещение маленького храма Ризположения обеспечило перевес традиции местной. Успенский собор сохранил городской характер, тогда как роль дворцовой церкви перешла к перестроенному вскоре Благовещенскому собору, который был сразу же связан с теремами галереей. Уяснив, что прямая связь с будущим дворцом отпала, Фьораванти одновременно уяснил и то, что за алтарной преградой окажутся отдельные церкви — Святого Дмитрия Солунского, покровителя Московского княжеского рода, апостолов Петра и Павла, Похвалы богородицы.

Пространственная система, казалось, выраставшая из плана столь логично, рушилась в один миг. Три из пяти глав оказывались теперь над залом храма, а две — за алтарной преградой. И тогда Фьораванти принимает удивительное решение. Он выстраивает интерьер совершенно независимо от внешнего облика сооружения.

Признав рассеченность того внутреннего пространства, которое виделось ему первоначально цельным, зодчий вводит радикальную поправку в композиционную идею. Два квадратных столба послужат теперь опорой низкой алтарной преграде и тяблам иконостаса над. Они и все, что за ними, решительно исключаются из интерьера храма. Четыре круглых столба, стягивая в пучок девять из двенадцати квадратов плана, закрепляют квадратность интерьера перед иконостасом столь твердо, что ни тогда, ни теперь никто почти не замечает внутренней конфликтности, несуразности пространственной структуры собора.

Фьораванти решал задачу принципиально иначе, чем некогда строители владимирских храмов и боголюбовского замка. Если речь шла о соборе на площади, значит и о связи собора с будущим дворцовым комплексом. Архитектор работал над южным и западным фасадами Успенского собора так, как если бы оба они были главными.

Сегодняшние оценки, в общем, не расходятся с впечатлениями пятисотлетней давности, и формы собора кажутся совершенными. Еще не освятили собор, а Фьораванти начал возводить Пушечный Двор.

А в году мастер заведовал артиллерийским обозом в походе на Новгород. В том походе архитектор построил прочный понтонный мост через Волхов, о чем подробно повествует летопись: Фактически он был главным инженером московского войска. Некоторые ученые считают, что Фьораванти был главным проектировщиком новой московской цитадели.

Вот что говорит, например, В. Тем временем в России все сильнее разгоралась неприязнь к иноплеменникам. О Фьораванти сообщается тогда же: Неизвестно, качнулось ли вновь настроение русского царя либо перевесили соображения военной необходимости, но только в году имя Фьораванти вновь было упомянуто в летописи. Как начальник артиллерии мастер участвовал в походе на Тверь, окончившемся, как известно, ее бескровным покорением. После его след теряется. Фьораванти мог умереть в походе или по возвращении, мог прожить еще немного, помогая молодым мастерам.

Но осталась слава, надолго пережившая архитектора-инженера. Родители его были людьми бедными. Тем не менее в детстве он обучался не только читать и писать, но и арифметике. Отец, видя его большую любовь к рисованию, рано приобщил его к живописи. Первоначально Браманте готовился к деятельности живописца у фра Карневале, возможно, встречался в Урбино также с Пьеро делла Франческа и Мелоццо да Форли.

Увлечение архитектурой привело его в Ломбардию. Он переезжал из города в город. Однако его труд не приносил ему ни больших денег, ни высокой чести, так как Браманте не имел еще ни имени, ни положения. Наконец он решил ехать в Милан. Вначале Браманте выступал главным образом как художник и с этих позиций подходил к проблеме архитектурного пространства. Браманте стремился к тому, чтобы купол собирал и завершал своей полусферой равноценные пространственные отрезки, а поскольку ограниченная площадь церкви не давала ему возможности развить хор пропорционально протяженности главного корабля и трансепта, он создал видимость хора из искусственного мрамора стуккоумело используя иллюзионистские возможности перспективы.

Кажущаяся глубина как визуальная данность тождественна глубине реальной: В году он вместе с другими мастерами участвовал в строительстве собора в Павии. Ему, несомненно, принадлежит идея создания купола, возведенного на трех нефах, с тем чтобы свести воедино весь пространственный объем здания. Последним и наиболее значительным строительным предприятием Браманте в Милане является хор в церкви Санта-Мария делла Грацие, хотя здесь его идеи были плохо поняты торопливыми и недостаточно подготовленными исполнителями.

Купол, опирающийся на высокий барабан, украшенный галереей со спаренными арками, чередующимися с пилястрами, возвышается над огромным кубом главного объема, стороны которого за исключением той, которая ведет в главный неф переходят внизу в широкие полукружия трех апсид.

По замыслу зодчего стены служат тонкими перегородками между внутренним и внешним пространством.

  • Фотоконкурс: Любви много не бывает!
  • Все места мира
  • Book: Хроника Мутного Времени. Дом с привидениями

Создается впечатление, будто воздух, заключенный во внутренних помещениях, давит на оболочку стен и выходит наружу через многочисленные проемы.

Монументальное сооружение как бы на глазах увеличивает свой объем. Оно облегчается большими окнами, которые разрежают внизу стену, а вверху — круговой лоджией барабана.

Мелкие же украшения образуют складки на поверхностях, щедро обращенных к свету. Между двумя крайностями Браманте не искал средних пропорциональных величин, а старался создать впечатление непрерывности перехода, используя для этого способность человеческого зрения переходить как это случается, например, при созерцании природных явлений, от большого к малому и от малого к большому. Для достижения такой непрерывности или возможности перехода от одной величины к другой Браманте стремился к унификации масс, к построению здания как единого природного организма.

Это та же самая тема, которую Браманте развивал в миланских постройках и которую он последовательно реализовал в Риме при проектировании перестройки собора Святого Петра. Оставив Милан в году после его захвата французами, Браманте обосновался в Риме.

Он привез из Ломбардии кое-какие деньги, которые тратил с величайшей бережливостью, так как хотел жить независимо. Приступив к обмеру древних построек города, он вел жизнь уединенную и созерцательную. Прошло немного времени, и Браманте добился своей цели. В Риме Браманте прожил до конца своих дней. Сначала он служил помощником архитектора при папе Александре VI.

В году папой был избран Юлий II, и с того момента зодчий работал главным образом для. Лишь изредка он предпринимал кратковременные поездки: Вообще папа всячески ему благоволил Юлий II, отмечавший мастера и за личные качества, нашел его достойным должности хранителя свинцовой печати.

В этом качестве Браманте соорудил прибор для наложения печати на папские буллы, действовавший при помощи очень искусно сделанного винта. Перелом в стиле Браманте после его переезда в Рим не столь разителен, как это принято считать.

Классическая культура Браманте сложилась в Урбино. Он долго работал в Ломбардии, где сильны были консервативные художественные традиции. Речь идет скорее о заключительном, венчающем все творчество этапе его гуманистической культуры, хотя и вдохновленном непосредственным контактом с античностью. В Милане он органически вписывал свои творения в позднеготическую ткань городской застройки, в Риме же он стремился сочетать их с подлинно историческим обликом города, каким он представлялся на основании древних руин и, разумеется, трактатов Витрувия.

Но и тут он ставил перед собой скорее задачу воссоздания внешнего облика, чем выявления внутренней взаимосвязи. Главной своей целью он считал упрощение, очищение представления об античности, замутненного и искаженного в поздние времена, о чем свидетельствовали сохранившиеся документы.

В клуатре церкви Санта-Мария делла Паче —этом первом его римском творении, он говорит еще на языке своих ломбардских построек, но синтаксис его речи становится более римским. Вопреки всем строительным нормам он не удержался от искушения изменить светотеневое соотношение между двумя ярусами галерей, поставил над нижними арками дополнительные колонки, членящие лоджии второго яруса ради уменьшения эффекта их глубины.

С точки зрения канонов статической структуры и пластической формы, это было абсурдно, с точки же зрения визуального равновесия светотеневых эффектов двух ярусов — необходимо. В те же годы он строил капеллу, так называемый Темпьетто, при церкви Сан-Пьетро ин Монторио завершена в году.

Поскольку храм отличался миниатюрными размерами, то каких-либо особых строительных или инженерных проблем не возникало. Темпьетто играет роль исторического мемориала, так как построен он на месте, где якобы был распят святой Петр.

Он имеет и символическое значение, ибо представляет собой церковь, основанную Петром. Для воплощения этой идеи, обоснованной историческим преданием, Браманте воссоздал на основе теории Витрувия и исторических свидетельств руин типологию классического центрического храма. Он, несомненно, стремился установить образец, канон, метод для строительства здания, которое исторически представлялось ему необходимым.

Ведь речь шла о восстановлении исторического облика Рима как воплощения синтеза древней истории и христианского учения. Ее, скорее всего, написал Рафаэль при непосредственном участии или, во всяком случае, в соответствии с идеями Браманте.

Зодчему, несомненно, принадлежит также идея придать единообразие римскому градостроительству. Он сам разработал типовые образцы гражданских и церковных зданий. Построенный им для себя домперешедший затем к Рафаэлю рустованный нижний этаж и второй с окнами между сдвоенными колоннамитакже представлял собой образец дома, пригодного как для отдельной постановки, так и для включения в состав улицы.

В свою очередь Темпьетто — это типовой образец церковного здания, и он действительно послужил зародышем проекта, который Браманте положил в основу реконструкции собора Святого Петра в Ватикане. Метод, который Браманте, отталкиваясь от Витрувия, применил при проектировании Темпьетто, состоит в перенесении какого-то одного модуля на всю композицию. В данном случае речь идет о перенесении идеи концентрических колец, восходящей к определенной формальной величине колоннес тем чтобы обеспечить пропорциональное соотношение между отдельными элементами и целым.

Этот метод мог быть также применен и в масштабах города в качестве принципа соотношения отдельного здания с остальной застройкой. В самом деле, в Темпьетто легко проследить, как пластическая форма колонны гармонически переносится на круговой периптер, цилиндрический объем капеллы, балюстраду и полукруглый купол.

Речь идет, однако, не о чисто числовой прогрессии, а о конкретных пластических формах. Всякий попадавший в это идеальное место должен был проникнуться его центричностью, то есть понять, что здесь не только точка схода, но и исхода лучей бесконечного мирового пространства.

Современники Браманте, например Серлио, отмечали, что если перспективные проемы окон наводят на мысль о сходе пространственных лучей в пластическом ядре здания, то эффект их исхода изнутри достигается с помощью оптических приемов, которые создают представление о более обширном и высоком внутреннем помещении, чем это есть на самом деле. Проект перестройки собора Святого Петра связан с проектом гробницы Юлия II, порученным Микеланджело, которая должна была быть поставлена под куполом, над гробницей Святого Петра в крипте собора.

Известно, что Микеланджело позднее обвинил Браманте в том, что тот помешал осуществлению этого проекта, который был отклонен и воплощен в меньшем масштабе лишь в году. План собора, задуманного Браманте, представляет собой греческий крест, вписанный в квадрат, с апсидами на его концах, четырьмя квадратными капеллами и куполом в средокрестии.

Таким образом храм должен был быть хорошо уравновешенной и симметричной системой с перспективно организованным пространством внутри и пластически разработанным объемом снаружи. Купол мог выступать лишь как развитие ввысь пролетов обоих рукавов трансепта, а пространство под ним должно было оставаться максимально свободным и, уж конечно, не заполненным массивной громадой задуманной Микеланджело гробницы.

Дело было не в соперничестве мастеров, а в двух различных подходах к историко-идеологическому назначению монументального здания, которое Микеланджело представлял как сгусток сил, находящихся в напряжении, а Браманте — как совершенное равновесие форм. Браманте, таким образом, стремился сделать из главного храма христианства всеобщее явление, включающее в себя все частные проявления природу и историю и показывающее их логическую связь, зависящую от высшей логики творения. Браманте соединил воедино два классических способа организации пространства: Тем самым стало возможным не только обеспечить перенесение идеи сферичности на плоскость, но и добиться огромного разнообразия световых эффектов.

Он был большим другом людей одаренных и покровительствовал им сколько мог, что можно видеть на примере знаменитейшего живописца, обаятельнейшего Рафаэля Урбинского, которого он вызвал в Рим. Он всегда жил в величайшем почете и вел роскошнейший образ жизни, и на той высоте, на какую он был вознесен своими заслугами, все, что он мог пожелать, было ничем по сравнению с тем, сколько он мог бы на это истратить. Он любил поэзию и с удовольствием слушал импровизации под лиру. Импровизировал и сам и сложил несколько сонетов, если и не таких тонких, как это сейчас принято, но все же довольно строгих и погрешностей не имеющих.

Его очень высоко ценила духовная знать, и он был представлен бесчисленному множеству синьоров, которые с ним знались. Величайшей славой пользовался он при жизни и еще большей после смерти, так как строительство Сан-Пьетро затянулось на долгие годы. Прожил Браманте семьдесят лет, и гроб его с величайшими почестями несли в Риме и папские придворные, и все что ни на есть скульпторы, архитекторы и живописцы. Божественное вдохновение требует одиночества и размышления.

В истории искусства Микеланджело — первый художник-одиночка, ведущий почти непрерывную борьбу с окружающим миром, в котором он ощущает себя чужим и неустроенным. В понедельник 6 марта года в небольшом городке Капрезе у подесты градоправителя Кьюзи и Капрезе родился ребенок мужского пола.

В семейных книгах старинного рода Буонарроти во Флоренции сохранилась подробная запись об этом событии счастливого отца, скрепленная его подписью — ди Лодовико ди Лионардо ди Буонарроти Симони. Отец отдал сына в школу Франческо да Урбино во Флоренции.

Мальчик должен был учиться склонять и спрягать латинские слова у этого первого составителя латинской грамматики. Но этот правильный путь, пригодный для смертных, не сочетался с тем, какой указывал инстинкт бессмертному Микеланджело. Он был чрезвычайно любознателен от природы, но латынь его угнетала. Учение шло все хуже и хуже.

Огорченный отец приписывал это лености и нерадению, не веря, конечно, в призвание сына. Он надеялся, что юноша сделает блестящую карьеру, мечтал увидеть его когда-нибудь в высших гражданских должностях.

Но, в конце концов, отец смирился с художественными наклонностями сына и однажды, взяв перо, написал: В мастерской Гирландайо он пробыл недолго, ибо хотел стать ваятелем, и перешел в ученики к Бертольдо, последователю Донателло, руководившему художественной школой в садах Медичи на площади Сан-Марко.

Его сразу же заметил Лоренцо Великолепный, оказавший ему покровительство и введший его в свой неоплатонический кружок философов и литераторов. Уже в году стали говорить об исключительном даровании совсем еще юного Микеланджело Буонарроти. В двадцать один год Микеланджело отправляется в Рим, а затем в году снова возвращается в родной город. Основы культуры Микеланджело носили неоплатонический характер.

Неоплатонической до конца остается и идейная сущность его деятельности и противоречивой религиозной жизни. Несмотря на учебу у Гирландайо и Бертольдо, Микеланджело можно считать самоучкой. Искусство он воспринимал неоплатонически, как неистовство души. Но источником вдохновения для него, в отличие от Леонардо, служила не природа, а культура как история человеческой духовности, борьбы за спасение души.

Он изучает классическое искусство, и некоторые из его творений принимают даже за античные, что служит доказательством его стремления не столько к истолкованию исторической действительности, сколько к овладению ею в целях дальнейшего преодоления. Будучи скульптором, живописцем, архитектором и поэтом, Микеланджело всю жизнь стремился к синтезу, к искусству, которое позволило бы осуществить чистый замысел, идею.

Впервые искусство отождествляется с самим бытием художника: Поэтому мысль о смерти проходит через все творчество художника. Ощущение незавершенности, беспокойство, вызванное этим, имели и свою непосредственную причину: Дав гению полную свободу и не доверяя своим преемникам, папа решил при жизни создать себе достойную гробницу. Папа пришел в восторг от этого проекта, но в силу различных причин все время откладывал его осуществление. После смерти папы начались сложные переговоры с его наследниками.

Проект неоднократно менялся и полностью перерабатывался, пока вконец измученный художник, занятый на склоне лет другими заказами, не согласился на уменьшенный вариант гробницы, установленной в церкви Сан-Пьетро ин Винколи.

В центре нее помещена статуя Моисея, которую художник задумал и в значительной мере осуществил задолго до того для одного из первых вариантов гробницы для собора Святого Петра. Микеланджело неохотно согласился с данным ему в году Юлием II поручением расписать свод Сикстинской капеллы.

Он сам изменил предписанную ему вначале программу, которая не отличалась такой тематической сложностью и обилием фигур, как осуществленная им роспись. Впервые теологическая программа принадлежит самому художнику, впервые архитектура в живописи играет роль не только обрамления, а составной части всей росписи, имеющей собственное значение.

Впервые все изобразительные элементы сливаются в единое целое, продиктованное синтезом архитектуры, живописи и скульптуры. Микеланджело задается целью сформировать архитектурную структуру капеллы, но вместо того чтобы развивать ее снизу вверх с помощью системы иллюзорных опор, он налагает ее сверху, превращая таким образом свод, небо в доминанту архитектурного пространства.

Небо здесь — не бесконечное пространство, выходящее за пределы земного горизонта, а смысловое пространство, идеальное место генезиса идей и исторического начала. Избрание папой в году Льва X из семейства Медичи способствовало возобновлению связи Микеланджело с родным городом. В году новый папа поручает ему разработать проект фасада церкви Сан-Лоренцо, построенной Брунеллески.

Это стало его первым архитектурным заказом. Художник принял его с энтузиазмом. Итак, художник собирался создать нечто подобное гробнице Юлия II, соединив воедино скульптуру и архитектуру, с той только разницей, что здесь архитектуре должно было принадлежать господствующее место.